vmest.ru страница 1
скачать файл

У. Джемс МЫШЛЕНИЕ
Что такое мышление. Мы называем человека разумным живот­ным, и представители традиционного интеллектуализма всегда с особенным упорством подчеркивали тот факт, что животные совершенно лишены разума. Тем не менее вовсе не так легко определить, что такое разум и чем отличается своеобразный умственный процесс, называемый мышлением, от ряда мыслей, который может вести к таким же результатам, как и мышление. Большая часть умственных процессов, состоя из цепи образов, вызывающих один другой, представляет нечто аналогичное с самопроизвольной сменой образов в грезах, какой, по-видимому, обла­дают высшие животные. Но и такой способ мышления ведет к разумным выводам, как теоретическим, так и практическим.

Большая часть умственных процессов, состоя из цепи образов, вызывающих один другой, представляет нечто аналогичное с самопроизвольной сменой образов в грезах, какой, по-видимому, обладают высшие животные. Но и такой способ мышления ведет к разумным вводам, как теоретическим, так и практическим. Связь между терминами при таком процессе мысли выражается или в «смежности», или в «сходстве», и при соединении обоих родов этой связи наше мышление едва ли может быть очень бессвязным. Вообще говоря, при подобном непроизвольном мышлении терми­ны, сочетающиеся между собой, представляют конкретные эмпи­рические образы, а не абстракции. Солнечный закат может вы­звать в нас образ корабельной палубы, с которой мы видели его прошлым летом, спутников по путешествию, прибытие в порт еtс, и тот же образ заката может навести нас на мысль о солнечных мифах, о погребальных кострах Геркулеса и Гектора, о Гомере, о том, умел ли он писать, о греческой азбуке еtс. Если в нашем мышлении преобладают обыденные ассоциации по смежности, то мы обладаем прозаическим умом, если в данном лице часто не­произвольно возникают необыкновенные ассоциации по сходству и по смежности, мы называем его одаренным фантазией, поэти­ческим талантом, остроумием.

Если в этом умственном процессе играет роль отвлеченное свойство, то оно лишь на мгновение привлекает наше внимание, а затем сменяется чем-нибудь иным и никогда не отличается боль­шой степенью абстракции. Так, например, размышляя о солнеч­ных мифах, мы можем мельком с восторгом подумать об изящест­ве образов в уме первобытного человека или на мгновение вспом­нить с пренебрежением об умственной узости современных толкователей этих мифов. Но в общем мы больше думаем о непосредственно воспринимаемых из действительного или воз­можного опыта конкретных впечатлениях, чем об отвлеченных свойствах.

Во всех этих случаях наши умственные процессы могут быть вполне разумны, но все же они не представляют здесь мышления в строгом смысле слова. В мышлении, хотя выводы могут быть конкретными, они не вызываются непосредственно другими кон­кретными образами, как это бывает при цепи мыслей, связанных простыми ассоциациями. Эти конкретные выводы связаны с пред­шествующими конкретными образами при посредстве промежу­точных ступеней, общих, отвлеченных признаков, отчетливо выде­ляемых нами из опыта и подвергаемых особому анализу.

Великая разница между простыми умственными процессами, заключающимися в вызывании одного конкретного образа минув­шего опыта с помощью другого, и мышлением в строгом смысле слова dе fасtо заключается в следующем: эмпирические умствен­ные процессы только репродуктивны, мышление же — продуктив­но. Мыслитель, придя в столкновение с конкретными данными, которых он никогда раньше не видел и о которых ничего не слышал, спустя немного времени, если способность мышления в нем действительно велика, сумеет из этих данных сделать такие выводы, которые совершенно загладят его незнакомство с данной конкретной областью. Мышление выручает нас при непредвиден­ном стечении обстоятельств, при которых вся наша обыденная «ассоциационная мудрость» и наше «воспитание», разделяемые нами с животными, оказываются бессильными.

Точное определение «мышления». Условимся считать характеристической особенностью мышления в тесном смысле слова способность ориентироваться в новых для нас данных опыта. Эта особенность в достаточной степени выделяет «мышление» из сферы обыденных ассоциационных умственных процессов и прямо указывает нам на его отличительную черту.

Мышление заключает в себе анализ и отвлечение. В то время как грубый эмпирик созерцает факт во всей его цельности, оставаясь перед ним беспомощным и сбитым с толку, если этот факт не вызывает в его уме ничего сходного или смежного, мыслитель вычленяет данное явление и отличает в нем какой-нибудь определенный атрибут. Этот атрибут он принимает за существенную сторону целого данного явления, усматривает в нем свойства и выводит из него следствия, с которыми дотоле в его глазах дан­ный факт не находился ни в какой связи, но которые теперь, раз будучи в нем усмотрены, должны быть с ним связаны.

Назовем факт или конкретную данную опыта – S



существенный атрибут – M

свойство атрибута – P

Тогда умозаключение от S к Р может быть сделано только при посредстве М. Таким образом, «сущность» М заключается в том, что оно является средним или третьим термином, который мы выше назвали существенным атрибутом. Мыслитель замещает здесь первоначальную конкретную данную S ее отвлеченным свойством М. Что справедливо относительно М, что связано с М, то справедливо и относительно S, то связано и с S. Так как М, собственно говоря, есть одна из частей целого S, то мышление можно очень хорошо определить как замещение целого его частя­ми и связанными с ним свойствами и следствиями. Тогда искусст­во мышления можно охарактеризовать двумя чертами:



  1. проницательностью, или умением вскрыть в находящемся перед нами целом факте S его существенный атрибут М;

  2. запасом знаний, или умением быстро поставить М в связь с заключающимися в нем, связанными с ним и вытекающи­ми из него данными.

Если мы бросим беглый взгляд на обычный силлогизм:

М есть Р



S есть М

S есть Р,

то увидим, что вторая или меньшая посылка требует проница­тельности, первая или большая — полноты и обилия знаний. Обыкновенно чаще встречается обилие знаний, чем проницательность, так как способность рассматривать конкретные данные под различными углами зрения менее обыкновенна, чем умение заучивать давно известные положения, так что при наиболее обыденном употреблении силлогизмов новым шагом мысли яв­ляется меньшая посылка, выражающая нашу точку зрения на данный объект, но, конечно, не всегда, ибо тот факт, что М связано с Р, также может быть дотоле неизвестен и ныне впервые нами формулирован. Восприятие того факта, что S есть М, есть точка зрения на S. Утверждение, что М есть Р, есть общее или абстрактное суждение.

Скажем два слова о том и другом.



Что такое точка зрения на данный предмет? Когда мы рас­сматриваем S просто как М (например, киноварь просто как ртут­ное соединение), то сосредоточиваем все наше внимание на этом атрибуте М, игнорируя все остальные атрибуты. Мы лишаем реальное явление S его полноты. Во всякой реальности можно найти бесчисленное множество различных сторон и свойств. Даже такое простое явление, как линию, проводимую нами по воздуху, можно рассматривать в отношении ее положения, формы, длины и направления. При анализе более сложных фактов точки зрения, с которых их можно рассматривать, становятся буквально бес­численными. Киноварь не только ртутное соединение, она сверх того окрашивает в ярко-красный цвет, обладает значительным удельным весом, привозится в Европу из Китая и т.д. ad infinitum.

Все предметы суть источники свойств, которые познаются нами лишь мало-помалу, и справедливо говорят, что познать исчерпы­вающим образом одну какую-нибудь вещь — значило бы познать всю вселенную. Человек представляет собой весьма сложное явле­ние, но из этого бесконечно сложного комплекса свойств провиант­мейстер в армии извлекает для своих целей только одно, именно потребление стольких-то фунтов пищи в день; генерал — способ­ность проходить в день столько-то верст; столяр, изготовляющий стулья, — такие-то размеры тела; оратор — отзывчивость на такие-то и такие-то чувства; наконец, театральный антрепренер — готовность платить ровно столько-то за один вечер развлечения. Каж­дое из этих лиц выделяет в целом человеке известную сторону, имеющую отношение к его точке зрения. Все остальные точки зрения на конкретный факт равно истинны. Нет ни одного свой­ства, которое можно было бы признать абсолютно существенным для чего-нибудь. Свойство, которое в одном случае является су­щественным для данной вещи, становится для нее в другом слу­чае совершенно неважной чертой.

Становясь временно на любую из точек зрения на вещь, я на­чинаю несправедливо игнорировать другие точки зрения. Но так как я могу квалифицировать вещь каждый раз только одним определенным образом, то каждая моя точка зрения неизбежно окажется ошибочкой, узкой, односторонней. Природная необхо­димость, заставляющая меня поневоле быть ограниченным и в мышлении, и в деятельности, делает для меня извинительной эту неизбежную односторонность.

Мое мышление всегда связано с деятельностью, а действовать я могу лишь в одном направлении зараз. В данную минуту для меня, пока я пишу эту главу, способность подбора фактов и умение сосредоточивать внимание на известных сторонах явления представляется сущностью человеческого ума. В других главах иные свойства казались и будут еще казаться мне наиболее существенными сторонами человеческого духа.

Реальность остается явлением совершенно безразличным по отношению к тем целям, которые мы с ней связываем. Ее наи­более обыденное житейское назначение, ее наиболее привычное для нас название и ее свойства, ассоциировавшиеся с последним в нашем уме, не представляют в сущности ничего неприкосновен­ного. Они более характеризуют нас, чем саму вещь. Но мы до того скованы предрассудками, наш ум до того окоченел, что наи­более привычным для нас названиям вещей и связанным с ними представлениям мы приписываем значение чего-то вечного, аб­солютного (натуралисты могут подумать, что молекулярное строе­ние вещества составляет сущность мировых явлений в абсолютном смысле слова, и что Н2О есть более точное выражение сущности воды, чем указание на ее свойство растворять сахар или утолять жажду. Нимало! Все эти свойства могут равно характеризовать воду как некоторую реальность, и для химика сущность воды, прежде всего, определяется формулой Н2О и затем уже другими свойствами только потому, что для его целей лабораторного син­теза и анализа веществ вода как предмет науки, изучающей соединения и разложения веществ, есть прежде всего Н2О).

Мышление всегда связано с личным интересом. Обратимся опять к символическому изображению умственного процесса:

М есть Р


S есть М

S есть Р.

Мы различаем и выделяем М, так как оно в данную минуту является для нас сущностью конкретного факта, явления или реальности S. Но в нашем мире М стоит в необходимой связи с Р, так что Р есть второе явление, которое мы можем найти связанным с фактом S. Мы можем заключать к Р через посред­ство М, которое мы с помощью нашей проницательности выделили как сущность из первоначально воспринятого нами факта S.

Заметьте теперь, что М было только в том случае хорошим показателем нашей проницательности, давшим нам возможность выделить Р и отвлечь его от остальных свойств S, если Р имеет для нас какое-нибудь значение, какую-нибудь ценность. Если, наоборот, Р не имело для нас никакого значения, то лучшим показателем сущности S было бы не М, а что-нибудь иное. С психологической точки зрения, вообще говоря, с самого начала умственного процесса S является преобладающим по значению эле­ментом. Мы ищем Р или что-нибудь похожее на Р. Но в целом конкретном факте S оно скрыто от нашего взора, ища в S опор­ного пункта, при помощи которого мы могли бы добраться до Р, мы, благодаря нашей проницательности, нападаем на М, которое оказывается как раз свойством, стоящим в связи с Р. Если бы мы желали найти Q, а не Р, и если бы N было свойством S, стоя­щим в связи с Q, то мы должны были бы игнорировать М, сосре­доточить внимание на N и рассматривать S исключительно как явление, обладающее свойством N.

Мыслитель расчленяет конкретный факт и рассматривает его с отвлеченной точки зрения, но он должен, сверх того, рассмат­ривать его надлежащим образом, т.е. вскрывая в нем свойство, ведущее прямо к тому выводу, который представляет для него в данную минуту наибольший интерес.

Результаты нашего мышления могут быть нами получены иногда совершенно случайно.

Я помню, как моя горничная открыла, что стенные часы мои могут правильно идти, только будучи наклонены немного вперед. Она напала на этот способ случайно, после многих недель тщет­ных попыток заставить часы идти как следует. Причиной постоян­ной остановки часов было трение чечевицы маятника о заднюю стенку часового ящика; развитый человек обнаружил бы эту причину в пять минут.

При помощи измерения множества треугольников можно былo бы найти их площадь всегда равной произведению высоты на половину основания и формулировать это свойство как эмпирический закон. Но мыслитель избавляет себя от труда бесчислен­ных измерений, видя, что сущность треугольника заключается в том, что он есть половина параллелограмма с тем же основа­нием и высотой, площадь которого равна произведению всей вы­соты на основание. Чтобы уяснить себе это, надо провести дополнительные линии, и геометр часто должен проводить такие линии, чтобы с помощью их вскрыть нужное ему существенное свойство фигуры. Сущность фигуры заключается в некотором отношении фигуры к новым линиям, отношении, которое не может быть ясным для нас, пока эти линии не проведены. Гений геометра заключается в умении вообразить себе новые линии, а проница­тельность его в усмотрении этого отношения к ним данной фи­гуры.



Итак, в мышлении есть две весьма важные стороны:

  1. свойство, извлеченное нами из конкретного факта, признается нами равнозначным всему факту, из которого выде­лено;

  2. выделенное таким образом свойство наталкивает нас на известный вывод и сообщает этому выводу такую очевидность, какой мы не могли бы извлечь непосредственно из данного конкретного факта.

Проницательность. Итак, для того, чтобы мыслить, мы должны уметь извлекать из данного конкретного факта свойства, и не какие-нибудь вообще, а те свойства, которые соответствуют пра­вильному выводу. Извлекая несоответствующие свойства, мы по­лучим неправильный вывод. Отсюда возникают следующие недо­умения: Как извлекаем мы известные свойства из конкретных данных, и почему во многих случаях они могут быть вскрыты только гением? Почему все люди не могут мыслить одинаково успешно? Почему лишь одному Ньютону удалось открыть закон тяготения, одному Дарвину — принцип выживания существ наи­более приспособленных? Чтобы ответить на эти вопросы, нам не­обходимо произвести новое исследование, посмотрев, как в нас естественным путем развивается проникновение в явления дей­ствительности.

Первоначально все наше знание смутно. При этом неясном способе познавания ребенку, впервые начинающему сознавать комнату, она, вероятно, представляется чем-то отличающимся от находящейся в движении кормилицы. В его сознании еще нет подразделений, одно окно комнаты, быть может, особенно при­влекает его внимание. Такое же смутное впечатление производит каждая совершенно новая сфера опыта и на взрослого. Библио­тека, археологический музей, магазин машин представляют собой какие-то неясные целые для новичка, но для машиниста, антиква­рия, библиофила целое почти совершенно ускользает от внима­ния, до того стремительно они набрасываются на исследование деталей. Знакомство с предметом породило в них способность различения.

Неопределенные термины вроде «трава», «плесень», «мясо» для ботаника и зоолога не существуют, до того они углубились в изучение различных видов трав, плесени и мышц. Когда Чарльз Кингслей показал одному господину анатомирование гусеницы, тот, увидев тонкое строение ее внутренностей, заметил: «Право, я думал, что она состоит только из внешней оболочки и мякоти».

Каким путем развивается в нас способность к анализу, мы вы­яснили себе в главах «О различении» и «О внимании». Разумеет­ся, мы диссоциируем элементы смутно воспринимаемых нами цель­ных впечатлений, направляя наше внимание то на одну, то на другую часть целого. Но в силу чего мы сосредоточиваем наше внимание сначала на том, а потом на другом элементе?

На это можно тотчас же дать два ясных ответа: 1) в силу наших практических или инстинктивных интересов и 2) в силу наших эстетических интересов.

Собака где угодно умеет отличить запах себе подобных, ло­шадь чрезвычайно чутка к ржанию других лошадей, потому что эти факты имеют для них практическое значение и вызывают в этих животных инстинктивное возбуждение. Ребенок, замечая пламя свечки или окно, оставляет без внимания остальные части комнаты, потому что последние не доставляют ему столь живого удовольствия. Деревенский мальчишка умеет находить чернику, орехи и т.п. ввиду их практической пользы, выделяя их из массы кустарников и деревьев. Таким образом, эти практические эсте­тические интересы суть наиболее важные факторы, способствую­щие яркому выделению частностей из цельного конкретного явле­ния. На что они направляют наше внимание, то и служит объек­том последнего, но, что такое они сами — этого мы не можем сказать. Мы должны в данном случае ограничиться признанием их неразложимыми далее, первичными факторами, определяющи­ми то направление, в котором будет совершаться рост нашего знания.

Существо, руководимое в своей деятельности немногочислен­ными инстинктивными импульсами или немногочисленными прак­тическими и эстетическими интересами, будет обладать способ­ностью диссоциировать весьма немногие свойства и в лучшем случае будет одарено ограниченными умственными способностя­ми; существо же, одаренное большим разнообразием интересов, будет обладать высшими умственными способностями. Человек как существо, одаренное бесконечным разнообразием инстинктов, практических стремлений и эстетических чувств, доставляемых каждым органом чувств, в силу одного этого должен обладать способностью диссоциировать свойства в гораздо большей степе­ни, чем животные, и согласно этому мы находим, что дикари, стоящие на самой низкой ступени развития, мыслят неизмеримо более совершенным образом, чем самые высокие животные по­роды.

Помощь, которую оказывают нам при мышлении ассоциации по сходству. Не лишено также вероятности, что высшие ассоциа­ции у человека, ассоциации по сходству, играют важную роль при различении свойств, связанных с процессами мышления наивыс­шего порядка. Значение этих ассоциаций настолько важно для мышления, и мы говорили о них так мало в главе «О различении», что теперь необходимо остановиться на них несколько подолее.

Что вы делаете, читатель, когда хотите в точности определить сходство или различие двух объектов? Вы с наивозможно большей быстротой переносите ваше внимание то на один, то на другой предмет. Быстрая поочередная смена впечатлений в сознании, так сказать, выдвигает на первый план сходства и различия объ­ектов, которые навсегда ускользнули бы от нашего внимания, если бы поочередное восприятие впечатлений от обоих объектов отделялось большими промежутками времени. Что делает ученый, отыскивающий скрытый в данном явлении принцип или закон? Он предумышленно перебирает в уме все те случаи, в которых можно найти аналогию с данным явлением, и, заполняя одновре­менно всеми аналогиями свой ум, он обыкновенно оказывается в состоянии выделить в одной из групп этих аналогий ту особен­ность, которую он не мог определить, анализируя каждую из них в отдельности, несмотря даже на то, что в его минувшем опыте этой аналогии предшествовали все остальные, с которыми она теперь одновременно сопоставляется. Эти примеры показывают, что для диссоциации свойств простая повторяемость данного явления в опыте при различной окружающей обстановке еще не представляет достаточного основания. Нам нужно нечто большее, именно необходимо, чтобы все разнообразие окружающих обстановок возникло перед сознанием сразу. Только тогда искомое свойство выделится из среды других и займет отдельное поло­жение.

Из сказанного ясно, что всякий ум, в котором способность образовывать ассоциации по сходству сильно развита, есть ум, самопроизвольно образующий ряды подобных аналогий.

Пусть А есть данный конкретный факт, в котором заключается свойство т. Ум может вначале вовсе не замечать этого свойства т. Но если А вызывает в сознании В, С, О, Е и явления, сходные с А в обладании свойствами т, но не попадавшиеся по целым месяцам в опыте животному, воспринимающему явление А, то, очевидно, эта ассоциация сыграет в уме животного такую же роль, какую играло в уме читателя предумышленное быстрое сопостав­ление впечатлений, о котором мы говорили выше, или в уме уче­ного-исследователя систематический анализ аналогичных случаев, и может повести к выделению т путем абстракции. Это само собой ясно и неизбежно приводит к тому выводу, что после не­многочисленных сильнейших влечений, связанных с практическими и эстетическими интересами, ассоциация по сходству преимущест­венно пособляет нам вскрывать в данном явлении те специфичес­кие свойства, которые, раз будучи подмечены и названы нами, рассматриваются нами как основания, сущности, названия клас­сов и средние термины в логическом выводе. Без помощи ассоциа­ций по сходству предумышленные умственные операции ученого-исследователя были бы невозможны, так как он был бы лишен возможности группировать воедино аналогичные случаи. В высо­коодаренных умах эти процессы совершаются непредумышленно: аналогичные случаи самопроизвольно группируются в голове, яв­ления, отделенные в действительности друг от друга огромными пространственными и временными промежутками, объединяются в таких умах мгновенно, и таким образом, среди различия окружающих обстановок обнаруживаются общие всем данным явле­ниям свойства, которые для ума, руководимого одними ассоциа­циями по смежности, остались бы навсегда недоступными.

Если читатель вполне уяснил себе мою мысль, то он, наверное, будет склонен думать, что умы, в которых преобладают ассоциа­ции по сходству, наиболее благоприятствующие выделению общих свойств, наиболее способны к мышлению в строгом смысле слова, умы же, не проявляющие наклонности к такому мышлению, по всей вероятности, располагают почти исключительно ассоциация­ми по смежности.

Все согласны в том, что гении отличаются от обыкновенных умов необычайным развитием способности к ассоциациям по сход­ству. Установление этого факта составляет одну из крупнейших психологических заслуг Бэна. Указанное свойство наблюдается у гениев не только в области мышления, но и в других областях психической деятельности.



Умственные способности животных. Ум гения находится в та­ком же отношении к уму простого смертного, в каком ум послед­него к умственным способностям животных. Не лишено вероят­ности, что животные в противоположность людям не возвышаются до образования общих концептов и почти не имеют ассоциаций по сходству. Их мысль, вероятно, переходит от одного конкретного объекта к другому, обычно следующему в опыте за первым, с го­раздо большим однообразием, чем у нас. Другими словами, в их уме преобладают почти исключительно ассоциации идей по смеж­ности. Но поскольку можно было бы допустить, что животное мыслит не ассоциациями конкретных образов, а путем отвлечения общих признаков, постольку пришлось бы признать животное мыслящим существом, употребляя это выражение совершенно в том же смысле слова, в каком мы применяем его к людям. В какой мере такое допущение возможно — трудно сказать. Из­вестно только, что животные, наиболее одаренные умом, поневоле руководствуются отвлеченными признаками; выделяют ли они сознательно эти признаки из конкретных образов или нет — это другой вопрос. Они относятся к объектам так или иначе, сообра­жаясь с тем, к какому классу последние принадлежат. Для этого необходимо, чтобы в уме животного было обращено внимание на сущность класса, хотя бы последняя и не была выработана в от­влеченное понятие.
скачать файл



Смотрите также:
Мы называем человека разумным живот­ным, и представители традиционного интеллектуализма всегда с особенным упорством подчеркивали тот факт, что животные совершенно лишены разума
150.16kb.
Строение атома и атомного ядра
30.11kb.
Арм «завуч» для высшего профессионального училища
35.69kb.
Сделано в Челябинске За семью печатями
66.81kb.
"Этические взгляды Иммануила Канта"
251.68kb.
Россия во все времена была страной, где сельское хозяйство играло немаловажную роль. Именно поэтому, характеризуя наше государство, мы называем его аграрным
169.19kb.
Обучение иностранному языку детей на среднем этапе обучения стало вновь предметом заинтересованного разговора педагогов, филологов и родителей
369.85kb.
-
401.37kb.
Образовательная политика в России в XIX начале XX века Земляная Татьяна Борисовна
231.27kb.
Кант И. Критика чистого разума
358.1kb.
Лекция 24: Создание советских органов государственного механизма
287.32kb.
Животные и продукты животного происхождения. Живые животные
352.57kb.